Глобальный ресурсный ландшафт

В.Б. Кондратьев, д.э.н., профессор, руководитель Центра промышленных и инвестиционных исследований Института мировой экономики и международных отношений РАН

Спрос на природные ресурсы в мире непрерывно возрастал, начиная с 2000 г. Хотя рост цен на них в последнее время ослабел, долговременный тренд спроса на ресурсы будет определяться расширяющимся глобальным потреблением. Одновременно потребуются новые источники предложения, по мере того как существующие будут приближаться к своему исчерпанию.

Для удовлетворения ожидаемого спроса на ресурсы к 2030 г. будут необходимы дополнительные инвестиции в ресурсный сектор в размере от 11 до 17 трлн долл., несмотря на предполагаемый рост производительности. Исторически 90% всех инвестиций осуществлялось развитыми странами. Однако в будущем доля ресурсных инвестиций вне этой группы стран может существенно возрасти. При этом такие инвестиции во все возрастающих масштабах будут направляться не только в нынешние традиционные ресурсные страны, но и в регионы, где природные ресурсы были обнаружены сравнительно недавно. В результате возрастет число стран, экономика которых будет связана с эксплуатацией энергетических и минеральных полезных ископаемых. За период с 1995 по 2011 г. число таких стран уже выросло с 58 до 81.

McKinsey Global Institute использует следующие критерии определения ресурсных экономик:

1. Природные ресурсы составляют более 20% экспорта страны.

2. На природные ресурсы приходится более 20% финансовых доходов.

3. Ресурсная рента составляет более 10% ВНП.

(при этом к природным ресурсам отнесены нефть, газ и минеральные ресурсы. Сельскохозяйственные ресурсы исключены из анализа, поскольку факторы и проблемы, с которыми сталкиваются аграрные страны, существенно отличаются от других ресурсных экономик).

№2 (120) 2015

На протяжении прошедшего столетия дешевеющие ресурсы поддерживали и определяли глобальный экономический рост и формировали ресурсный сектор экономики. Рост спроса на энергетические и минеральные ресурсы в значительной степени компенсировался расширением предложения и ростом производительности труда в ресурсных отраслях. Несмотря на некоторые колебания, глобальные цены на энергетические и минеральные ресурсы в конце XX века в целом оставались практически такими же, как и в его начале (товарный индекс ресурсов, определяемый McKinsey Global Institute, включает в себя нефть, уголь, газ, сталь, медь, алюминий, олово, свинец и цинк). Это выглядит, на первый взгляд, парадоксально, имея в виду, что спрос на некоторые виды ресурсов в течение XX столетия вырос от 600 до 2000% на фоне 5-кратного увеличения численности населения планеты и 20-кратного роста мирового валового продукта. Причина того, что гигантский спрос не привел к значительному росту цен – в технологических инновациях и открытии новых, дешевых источников и месторождений полезных ископаемых.

Тем не менее с середины 1990-х годов ресурсный ландшафт существенно изменился, особенно в начале XXI века. Средние цены на минеральные ресурсы удвоились, а на энергетические ресурсы – выросли в 3 раза (см. рисунок) [1–2]. Это привело к заметному росту производства энергетических и минеральных ресурсов с 2000 г.: от 14% – для нефти и более 100% – для железной руды. Несмотря на снижение цен на некоторые ресурсы в последние два года в среднем товарные цены остаются примерно на уровне 2008 г., когда начался глобальный финансовый кризис. Если считать с 2009 г. эти цены выросли намного сильнее, чем мировой ВВП [3].

В результате роста цен на ресурсы и объемов их производства число стран, где природные ресурсы составляют значительную часть национальной экономики, существенно возросло. В 1995 г. ресурсно зависимых стран насчитывалось 58, на них приходилось 18% мирового ВНП. К 2011 г. таких стран стало уже 81, с удельным весом в мировом ВНП в 26% (табл. 1) [2, 4].

Роль ресурсных стран в мировой экономике

Многие из этих ресурсных стран относятся к странам с низким уровнем удельного дохода. Однако за 1995–2011 гг. число таких стран уменьшилось с 22 до 17. Одновременно возросло число стран с доходом выше среднего и высоким доходом (с 17 до 43), который был достигнут в том числе за счет эффективного развития их ресурсного сектора. Кроме нынешних 81 ресурсной страны, Международная финансовая корпорация выделяет еще 5 стран, которые в скором времени могут стать важными экспортерами природных ресурсов: Афганистан, Мадагаскар, Сан-Томе и Принсипи, Того и Уганду [5].

Типология ресурсных стран

Ресурсные страны отличаются друг от друга по уровню экономического, институционального развития и ресурсной базы (табл. 2) [2, 4]. С одной стороны, сюда включается Норвегия, обладающая наиболее высоким уровнем дохода на душу населения (98960 долл.), а с другой стороны – Демократическая республика Конго, у которой этот показатель составляет всего 220 долл./чел.

Сейчас достаточно трудно с большой точностью оценить, как цены на природные ресурсы и спрос на них, будут определять перспективный экономический рост в ресурсных экономиках. На будущий уровень цен станут оказывать влияние многие факторы, из которых следует выделить четыре следующие группы:

I. Спрос со стороны развивающихся стран. Наиболее сложным в прогнозировании спроса на энергетические и минеральные ресурсы представляется оценка будущего спроса со стороны Китая и Индии. На эти две страны к 2030 г. придется до 60% прироста спроса на энергетические ресурсы мира и более 50% роста спроса на металлы. Однако конкретный размер и объемы такого спроса на различные ресурсы будет зависеть от общего экономического роста в этих странах и ресурсоемкости такого роста. Эксперты прогнозируют, что спрос Китая на энергоресурсы будет возрастать ежегодно на 2% до 2030 г., составляя 40% прироста глобального энергетического спроса [2]. Такие прогнозы базируются на предположении, что экономика Китая будет расти в этот период ежегодно на 6,8% (однако ряд экономистов сомневаются в возможности достижения Китаем таких темпов роста, по мере превращения страны в страну со средним уровнем национального дохода на душу населения (т.н. «ловушка среднего дохода»), cм. например [6–7]).

В большинстве развитых стран душевое потребление ресурсов обычно непрерывно возрастает до момента достижения дохода на душу населения в диапазоне от 15 до 20 тыс. долл. по паритету покупательной способности. Затем потребление обычно стабилизируется по мере того, как экономика переходит от энергоемких отраслей хозяйства к менее энергоемким отраслям сферы услуг. Текущее потребление энергии в Китае находится на уровне Южной Кореи и Сингапура 1980-х гг. К 2030 г. уровень душевого потребления энергии в Китае будет находиться на уровне Южной Кореи и Сингапура 1990-х годах.

Ежегодные потребности в инвестициях в добычу нефти, газа и минеральных ресурсов (трлн долл. в ценах 2012 г.) [2]

II. Проблемы доступа к источникам ресурсов. По мере исчерпания существующих запасов природных ресурсов производство сдвигается к месторождениям с более сложными горно-геологическими условиями. Битуминозные пески и глубоководная нефть – типичные примеры таких энергетических ресурсов. Месторождения минеральных ресурсов все чаще оказываются в странах с очень слабым развитием инфраструктуры или с высокой политической нестабильностью. Почти 50% новых месторождений меди расположены в регионах, подверженных высоким политическим рискам. Это ставит под угрозу стабильность снабжения ресурсами и снижает его эластичность. III. Влияние экологических факторов. Добыча энергетических и минеральных ресурсов может столкнуться с усилением попыток регулирующих органов ввести ценообразование на такие элементы как двуокись углерода и вода, которые пока находятся вне зоны ценообразования.

Например, введение платежей за воду может драматическим образом отразиться на издержках добычи, имея в виду, что 32% медных рудников и 39% месторождений железной руды расположено в регионах с дефицитом водных ресурсов [8]. Введение цены на воду для определения скрытых издержек (для экономической оценки воды при условии ее оптимального использования) может увеличить издержки добычи железной руды на 3,3% в среднем по промышленности. Цена в 30 долл./т выброса двуокиси углерода может увеличить издержки добычи железной руды на 2,5%. В вододефицитных регионах стоимость некоторых операций по добыче минерального сырья с учетом затрат на воду и утилизацию двуокиси углерода может увеличиться на 16%. Добывающие компании могут также столкнуться с обесценением ресурсных активов (экологически неустойчивые активы, подверженные преждевременному и непредусмотренному списанию), их переоценкой в сторону понижения или переводом их в обязательства при условии усиления борьбы с изменением климата [9].

Исследования последних лет свидетельствуют, что общий глобальный объем потенциальных выбросов диоксида углерода в результате разработки всех известных на Земле запасов органического топлива в пять раз превышает бюджет, необходимый в последующие 40 лет на ограничение возможного глобального потепления планеты на 2°C [10]. Из общего объема потенциальных выбросов двуокиси углерода 65% приходится на уголь, 22% – на нефть и 13% – на газ. Жесткие глобальные меры по ограничению возможного потепления приведут к отказу от разработки этих «карбоноопасных» месторождений полезных ископаемых.

IV. Технологические возможности. В отличие от I–III факторов, толкающих цены на ресурсы вверх, совершенствование технологий должно, как это было в прошлом, приводить к снижению цен вследствие повышения эффективности добычи полезных ископаемых и роста производительности при их потреблении. Так, цены на алюминий в 1910 гг. резко упали после коммерциализации эффективного процесса производства алюминия из бокситов. Недавно необычный нефтегазовый бум в США продемонстрировал потенциал новых технологий в деле снижения энергетических издержек. Еще в 2012 г. Международное энергетическое агентство предсказало, что к 2017 г. США превратятся в крупнейшего производителя нефти использующего технологию разрыва пласта на своих месторождениях сланцевой нефти [11].

Кроме того, McKinsey Global Institute полагает, что повышение энергоэффективности при разработке новых автомобильных двигателей способно снизить спрос на энергию более чем на 20% к 2030 г. [12]. Тем не менее остается существенная неопределенность в отношении того, в какой степени технологические усовершенствования и на этой основе повышение энергоэффективности могут компенсировать повышение издержек, связанное со снижением качества минеральных запасов, и как быстро могут быть преодолены барьеры на пути новых технологических изменений.

Помимо перечисленных выше факторов невозможно переоценить другой важный фактор – масштабы потенциального спроса со стороны 1,8 млрд человек населения, которые вольются в ряды глобального потребительского класса к 2025 г. (к глобальному потребительскому классу McKinsey Global Institute относит тех, чей ежедневный располагаемый доход превышает 10 долл. по паритету покупательной способности. В 2010 г. к нему относилось 2,4 млрд чел., а к 2025 г. он увеличится до 4,2 млрд).

Спрос на энергию, материалы и другие ресурсы по всей вероятности резко возрастет на волне появления нового класса потребителей. Ожидается, что к 2030 г. глобальный парк автомобилей вырастет примерно на 70%. (с 1,7 млрд штук в 2010 г.). Также быстро будет возрастать и спрос на городскую инфраструктуру. Каждый год в Китае прибавляется коммерческая и жилая недвижимость, по площади в 2,5 раз большая, чем существует в г. Чикаго, США. Современная Индия также способна прибавлять по «одному Чикаго» ежегодно для удовлетворения нужд своего городского населения. По прогнозам McKinsey, к 2025 г. к крупнейшим 600 городам мира добавится еще 136 новых городов, и все – в развивающихся странах, из которых 100 появятся в Китае [13].

Наряду с растущим спросом значительно меняется и ландшафт предложения природных ресурсов. До последнего времени это предложение предоставлялось в основном странами ОЭСР, однако многие разрабатываемые месторождения там подходят к концу своего жизненного цикла. По некоторым оценкам, поставки энергии, металлов и материалов должны расти на 30–60% быстрее, чем за последние 20 лет. Примерно три четверти поставок энергии и до 20% поставок металлов будут представлять собой замену и возмещение существующих источников. Еще в 2011 г. Питер Возер (в то время генеральный директор Royal Dutch Shell), заявил, что для замены снижающейся добычи нефти необходимы в будущем (в последующие 10 лет) «четыре новые Саудовские Аравии или десять Северных морей» [14]. Даже если мир сделает огромный шаг в области ресурсной производительности новые источники поставок ресурсов все равно будут необходимы. Для удовлетворения растущего спроса и возмещения существующих источников снабжения потребуются огромные размеры капитальных вложений. Даже если предположить существенное повышение производительности в добывающей промышленности, к 2030 г. потребуются инвестиции в добычу нефти, газа и минеральных ресурсов в размере от 11 до 17 трлн долл. Это на 65–150% больше уже инвестированных средств (табл. 3) [2].

Быстро растущий спрос на природные ресурсы представляет собой потенциальный непредвиденный доход для ресурсных стран, особенно для стран с низким удельным душевым доходом. Такие страны обладают значительной долей глобальных запасов природных ресурсов. Почти половина мировых запасов (46%) минерального сырья и нефтегазовых ресурсов сосредоточена в странах, не входящих в ОЭСР и ОПЕК (22%).

Однако эта доля может быть существенно выше, поскольку в странах с низкими доходами добыча природных ресурсов находится на относительно невысоком уровне. В странах ОЭСР на один квадратный километр приходится разведанных запасов полезных ископаемых на сумму в 130 тыс. долл., в то время как в Африке – только 25 тыс. Эти гигантские различия лежат не в сфере особенностей геологии, а в недостатке капитальных вложений на разведку месторождений: в развитых странах добыча природных ресурсов осуществляется уже более двух столетий, в то время как африканские ресурсы еще ждут своего часа.

Растущие цены на ресурсы выступают катализатором существенных инвестиций в добычу в новых регионах и поддержку будущего производства. Например, добыча нефти и газа в южной и восточной Африке возросла с 1 долл./км2 в 2000 г. до 7 тыс. долл. в 2005 г. и до 31,5 тыс. долл. в 2012 г., хотя и остается пока ниже уровня развитых стран ОЭСР. Добыча минерального сырья в Африке также значительно выросла: с 17 долл./км2 в 2000 г. до 189 долл./км2 в 2012 г. Интенсивная геологоразведка осуществляется в новых регионах. На рубеже столетий на южные и восточные регионы Африки приходилось лишь 0,5% новых разведанных запасов нефти и газа, к 2003 г. этот показатель вырос до 13%, а к 2012 г. – до 25%. Растет и географическое разнообразие добычи. По данным МВФ, в число потенциальных экспортеров природных ресурсов вошли 12 новых стран, где были обнаружены потенциальные месторождения, хотя добыча на них не началась, либо находится на низком уровне. К этим странам отнесены: Афганистан, Центрально-Африканская республика, Гана, Гватемала. Киргизия, Мадагаскар, Сан Томе и Принсипи, Сьерра Леоне, Того, Танзания и Уганда [15].

К 2030 г. кумулятивный объем инвестиций в добывающую промышленность бедных развивающихся стран может составить от 1,2 до 3 трлн долл. Это в 3,6 раза больше, чем за период с 1995 по 2012 г. и в три раза превышает размер финансовой помощи развитию этих стран в 2011 г. Эффективное использование такого потенциала может существенно снизить уровень бедности в этих странах и сократить численность бедного населения на 540 млн чел. к 2030 г.

Конечно, нет гарантии, что все ресурсные страны смогут в равной степени эффективно воспользоваться представившейся возможностью и конвертировать природное богатство в рост национальной экономики. На протяжении достаточно долгого времени темпы роста большей части ресурсных экономик отставали от средних значений по глобальной экономики в целом. Однако в последнее десятилетие ситуация стала меняться. Например, в период 2000–2011 гг. экономика Экваториальной Гвинеи отличалась наиболее высокими темпами роста в мире – на уровне 17% в год [16]. В этот же период ВНП на душу населения ресурсных стран ежегодно возрастал на 3,8% по сравнению с 2,7% в остальных странах. В то же время высокий долгосрочный экономический рост не обязательно приводит к росту благосостояния в широком контексте, с учетом совокупности показателей и факторов эффективности. К таким показателям McKinsey Global Institute относит, например, производительность труда, инклюзивность, эластичность, оперативность адаптации, сопрягаемость ресурсов.

Производительность труда – отражает эффективность использования национальной экономикой труда, капитала и природных ресурсов. В ресурсных странах оценки уровня производительности труда имеют склонность к завышению вследствие наличия значимого ресурсного сектора, генерирующего значительные объемы добавочной стоимости при низкой занятости. В долгосрочном плане не многие ресурсные страны способны поддерживать высокие темпы роста производительности труда. Например, в Австралии, несмотря на ежегодный рост национального дохода на 4,1% в 2005–2011 гг., показатель многофакторной производительности труда падал на 0,7% в год. Это означало, что экономический рост в стране был связан в основном с временными факторами, обусловленными ресурсным бумом, такими как совершенствование условий торговли и капитальных вложений, а не с фундаментальными факторами роста производительности [17].

Инклюзивность. Экономический рост может неравномерно распределяться между регионами страны, возрастными группами и группами населения по уровню доходов. Управление крупными непредвиденными ресурсными доходами может создавать проблемы для заинтересованных групп, включая удовлетворение социальных ожиданий в отношении того, что составляет «справедливое» распределение таких ресурсных доходов. Научная проблема взаимосвязи между ресурсным бумом и неравенством доходов далека от своего окончательного решения [18]. С одной стороны, равенство доходов может быть достигнуто (по крайней мере, в краткосрочном плане) за счет роста занятости в государственном (общественном) секторе экономики, появления новых рабочих мест и инвестиций. С другой стороны, неравенство доходов может усугубиться вследствие вытеснения или замедления роста из-за ресурсного бума трудоемких отраслей обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства, а также из-за слабого развития институтов и роста коррупции. Тем не менее некоторые ресурсные страны, включая Австралию, Норвегию и Исландию, отличаются низкими уровнями коррупции, неравенства доходов, высокой степенью вовлеченности рабочей силы в процесс распределения ресурсного богатства через создание новых рабочих мест.

Эластичность. Способность экономики избегать рисков, угрожающих экономическому росту, зависит от совокупности факторов, включая демографические сдвиги, уровень долга, чрезмерную зависимость от небольшого числа секторов, обесценение капитала. По определению, ресурсные страны часто чрезмерно зависят от своей горнодобывающей промышлености. В 14 ресурсных странах в 2010 г. ресурсная рента превышала 40% ВНП. Ресурсный бум может препятствовать диверсификации экономики и делать ее в большей степени подверженной угрозе волатильности цен и инвестиций.

Оперативность адаптации. Оперативность адаптации характеризует приверженность страны к инновациям, поиску новых источников экономического роста благодаря развитию человеческого капитала, повышению эффективности частного сектора, развитию материальной и информационной инфраструктуры, поддерживающей экономический рост. В этом отношении ресурсные страны значительно отличаются друг от друга. Например, уровень затрат государственного и частного секторов на НИОКР в Израиле достигал в 2011 г. 4,4% ВНП и был наиболее высоким в мире, в то время как в Гамбии – близок к нулю. Пять ресурсных стран сократили время, необходимое для начала бизнеса до пяти дней. В то же время шесть из семи стран, где на это требуется более 100 дней, также относятся к ресурсным странам.

Сопряженность ресурсов. Этот фактор представляет собой способность использовать преимущества международного обмена благодаря трансферу товаров, услуг и квалифицированной рабочей силы. Ресурсные страны часто привлекают большие объемы иностранных инвестиций для развития своих ресурсных секторов, а некоторые используют преимущества привлечения иностранной рабочей силы. В Катаре, например, иностранные мигранты составляют 70% населения и вносят существенный вклад в развитие национальной нефтедобывающей промышленности. Другие страны выстраивают на этом пути достаточно серьезные барьеры. Например, Казахстан, несмотря на то что его экспорт ресурсов составляет более 35% ВНП (2011 г.), занимает 182-е место из 185 в рейтинге свободы международной торговли Мирового банка и Международной финансовой корпорации [19].

Существуют также серьезные сомнения в отношении того, насколько быстрый экономический рост, наблюдаемый в ряде ресурсных стран, может быть устойчивым в долгосрочной перспективе. Есть много примеров того, что ресурсные страны, получая краткосрочные экономические выгоды от обнаружения полезных ископаемых и их интенсивной разработки, не всегда способны воплотить их в долгосрочный эффективный экономический рост.

Научные дискуссии по этому поводу продолжаются. Эмпирические исследования свидетельствуют, что возможны разные варианты развития событий [20]. Ряд исследователей доказывает, что ресурсные страны имеют тенденцию развиваться более медленно по сравнению с другими экономиками [21–23]. Эти эксперты утверждают: хотя краткосрочные эффекты от развития природных ресурсов носят часто позитивный характер, существует широкий набор факторов, способных замедлять долгосрочный экономический рост и оказывать негативное влияние на благосостояние в широком его смысле, включая ревальвацию национальной валюты, макроэкономическую зависимость от волатильности ресурсных цен, деиндустриализацию, снижение эффективности управления и рост коррупции. Например, F. Gaselli и G. Michaels свидетельствуют, что высокие нефтяные доходы Бразилии ассоциировались с участившимися случаями теневых операций местных органов власти [24].

Тем не менее, другие экономисты демонстрируют доказательства, противоположные традиционной теории ресурсного проклятия. Используя альтернативные показатели обеспеченности природными ресурсами и эконометрические модели, эти авторы обнаружили мало доказательств наличия ресурсного проклятия [25]. В других недавно появившихся работах ставится под сомнение и тезис о том, что зависимость от природных ресурсов обязательно ассоциируется с авторитаризмом [26]. Ряд работ ставит под сомнение сами фундаментальные теоретические основы, на которых базировалась теория ресурсного проклятия, прежде всего связанные с движением товарных цен на глобальных рынках. Так, подвергается сомнению давний аргумент о том, что условия торговли для стран, экспортирующих ресурсы, со временем ухудшаются по сравнению с экспортерами промышленных товаров [27]. Другие опровергают тезис о том, что рост производительности в долгосрочной перспективе ниже в ресурсных секторах по сравнению с другими отраслями, например, обрабатывающей промышленности. Так, норвежский экономист E. Larsen утверждал, что «норвежская нефтяная промышленность является высокотехнологичным сектором, имеющим такой же эффект диффузии, как и обрабатывающая промышленность» [28].

Как примирить эти противоположные точки зрения? Возможно, мостиком к этому послужит утверждение, что ресурсное проклятие гораздо более трудноуловимо, чем предполагает большая часть экспертного сообщества, и что простой истиной является то, что ресурсные страны и экономики должны развиваться быстрее, чем это они делают в настоящее время [29]?

В тех случаях, когда обилие природных ресурсов не ускоряет экономическое развитие, а скорее мешает ему, эксперты выделили три основных фактора.

Во-первых, это – неспособность эффективно управлять наличными ресурсами. Многие страны устанавливают особые фискальные режимы, которые отпугивают инвесторов. Сюда относится национализация, которая часто ведет к сокращению иностранных инвестиций и падению производства.

Во-вторых, часто ресурсные страны не способны эффективно использовать представившиеся богатства для обеспечения долгосрочных инвестиций, создающих экономические выгоды для наиболее широких слоев населения. Высокая волатильность товарных цен может приводить к чрезмерному инвестированию во время ресурсных бумов и излишнему заимствованию во время кризисов, дестабилизируя общественный сектор в целом. Замбия, например, на волне бума медных доходов в 1970-е годы старалась построить государство всеобщего благоденствия, которое позже рухнуло с падением цен на медь. Внезапный приток ресурсных доходов многие страны использовали крайне нерационально, формируя распухающий государственный сектор и реализуя т.н. «белых слонов» – грандиозные государственные инвестиционные проекты.

В-третьих, многие страны так и не смогли стимулировать развитие иных секторов экономики. Ревальвация национальной валюты и инфляция, привязанные к растущему экспорту природных ресурсов делают другие экспортные сектора (например, обрабатывающую промышленность) менее конкурентоспособными на глобальных рынках. Это снижает спрос и предложение квалифицированной рабочей силы, приводит к большему неравенству доходов и потенциальному снижению роста производительности. Зависимость от природной ренты снижает заинтересованность государства в формировании надежных и эффективных институтов и национальной бюрократии.

Появление 2 млрд человек – новых представителей среднего класса и потенциальных потребителей будет продолжать подогревать спрос на природные ресурсы в период до 2030 г., когда понадобятся открытие и разработка новых месторождений полезных ископаемых. Это предоставляет ресурсным странам шанс на трансформацию их национальной экономики в перспективе на годы вперед. Однако прошлый опыт – это и предостережение на будущее. Очень часто значительные ресурсные доходы оказывались не в состоянии обеспечить долговременный социально-экономический рост и развитие и даже подрывали его. Разрыв с прошлым опытом требует от ресурсных стран пересмотра прежних подходов. Необходимы анализ и использование новых решений ресурсными странами, чтобы превратить ресурсное богатство во благо, а не в проклятие.

Ключевые слова: спрос на ресурсы, новые источники, исчерпание ресурсов

Журнал "Горная Промышленность" №2 (120) 2015, стр.16