Минерально-сырьевые ресурсы как фактор экономического роста и глобальной конкурентоспособности

В.Б. Кондратьев, д.э.н., профессор, руководитель Центра промышленных и инвестиционных исследований Института мировой экономики и международных отношений РАН (ИМЭМО)

 В России в последние годы ведутся интенсивные дискуссии о целях и характере модернизации экономики с неизменным акцентом на отход от ресурсоориентированного роста и скорейший переход к наукоемкому характеру экономического развития. Реальные расчеты показывают, однако, что относительную роль добывающей промышленности в нашей экономике, по сравнению с другими крупными странами, нельзя назвать гипертрофированной. По этому показателю Россия (5,7%) находится на уровне Китая (5,6%), и Канады (5,2%), существенно уступая таким ведущим «горнодобывающим» странам, как Австралия (7,6%) и Норвегия (8,8%) [1].006 1

 На первый взгляд, наличие обильных минерально-сырьевых ресурсов является несомненным фактором глобальной конкурентоспособности. Однако на самом деле этот тезис не может быть неоспоримым для всех стран. Более того, во многих развивающихся странах обилие природных ресурсов негативно коррелирует с темпами экономического роста и жизненными стандартами [2] и одновременно имеет положительную корреляцию с неравенством доходов [3]. Эта негативная связь между богатством природными ресурсами и экономическим ростом получила в ряде работ название «ресурсного проклятия».

 Однако далеко не все страны подвержены «ресурсному проклятию». Некоторые из них, например, Ботсвана, Индонезия, Норвегия, Австралия и Канада демонстрируют стабильные и высокие темпы экономического роста и социального развития. Богатая нефтью Норвегия находится в верхней части индекса человеческого развития ООН. Примерно 30 лет назад Индонезия и Нигерия, две крупные нефтедобывающие страны, имели примерно равный показатель ВНП на душу населения. А к 2008 году доход на душу населения в Нигерии составлял лишь 30% от индонезийского [4].

 Аналогичным образом Ботсвана и Сьерра-Леоне, африканские страны с богатыми месторождениями алмазов, тридцать лет назад имели примерно равный уровень экономического развития. Однако Ботсвана со времени обнаружения на ее территории месторождений алмазов в 1970-е годы продемонстрировала впечатляющий экономический рост. Эта страна на протяжении двадцати лет имела одну из наиболее быстроразвивающихся экономик в мире со среднегодовыми темпами роста около 7%. По оценкам экспертов, 40% этого роста обеспечивалось добычей алмазов [5]. При этом стартовые позиции Ботсваны были одними из худших в мире. В СьерраЛеоне, напротив, ВНП на душу населения снизился с 350 долл. в 1970 г. до 150 долл. в 2000 г.

 Разный характер развития стран, богатых минерально-сырьевыми ресурсами доказывает, что природные ресурсы не могут служить ни препятствием для успешного развития, ни гарантией от экономического коллапса. «Голландская болезнь» и «сырьевое проклятие» не являются неизбежным следствием бума сырьевых доходов, что подтверждает опыт Ботсваны, Индонезии и Норвегии. Это скорее результат неправильной экономической политики, в частности, финансовой и валютной, а также неэффективного управления поступающими в страну доходами от продажи сырья.

 Минерально-сырьевые ресурсы, как правило, невозобнавляемы, что создает проблему долговременной устойчивости экономики добывающих стран. Отсюда необходимость решения двух важных вопросов: как распределить получаемые доходы между целями текущего и будущего потребления и насколько будущие поколения вправе рассчитывать на доходы от текущей деятельности в сфере эксплуатации природных ресурсов. Таким образом, экономическое управление национальным природным богатством предполагает решение двуединой задачи – управления волатильностью доходов и поддержания устойчивости, что обеспечивает эффективное развитие для нынешних и будущих поколений. Наибольшую опасность здесь представляет известная «голландская болезнь», которая заключается в том, что в периоды ресурсного бума обменный курс национальной валюты повышается, отрицательно влияя на конкурентоспособность несырьевых отраслей.

 В Ботсване, например, уровень государственного вмешательства в экономику превышал средний по африканскому континенту. Доля государственных расходов здесь достигала 40% ВВП, а большая их часть направлялась не на потребление, а на капитальные вложения в инфраструктуру, образование и здравоохранение [6].

 Начиная с середины 1970-х годов среднегодовой объем государственных инвестиций в Ботсване не опускался ниже 30% от валовых капиталовложений, а временами приближался к 50% [7]. По оценкам некоторых экспертов, на протяжении двух десятилетий капиталовложения государственного сектора составляли 38% расходов государственного бюджета и почти 13% ВВП этой страны [8]. Инвестиции, финансируемые за счет доходов от алмазодобывающей промышленности, направлялись на обеспечение устойчивости экономики, расширение основного капитала и повышение уровня человеческого развития. Экономическая и инвестиционная политика определялись долговременными целями, сформулированными в серии шестилетних национальных планов развития.

 В то же время в некоторых странах, в частности в Мексике и Нигерии, эффективность инвестиций оказалась чрезвычайно низкой, что было обусловлено направлением значительной их доли на финансирование так называемых «белых слонов», то есть дорогих, затратных проектов с низкой экономической эффективностью.

 За «белыми слонами» обычно стоят соображения престижа. Как правило, такие проекты не имеют тесной связи с остальной экономикой. Один из примеров – проект сооружения сталелитейного комплекса Айякута в Нигерии. Согласно данным Всемирного банка, в течение 1979–1993 гг. государство затратило на него 4,5 млрд долл. [9]. Однако этот комплекс так и не произвел ни одной тонны стали. Тем не менее власти Нигерии продолжают вкладывать средства в крупные устаревшие проекты и неэффективные предприятия.

 В странах, где уровень человеческого развития, включая здравоохранение и образование, относительно низкий, а производственная инфраструктура (дамбы, дороги, электросети) недостаточна развита, грандиозные проекты, подобные «белым слонам», не могут быть оправданы ни экономически, ни социально. Речь здесь фактически идет о чистом потреблении, поскольку подобные проекты не имеют ни восходящих, ни нисходящих связей с производительными секторами экономики.

 Характерная черта инвестиционного процесса в большинстве стран, богатых минерально-сырьевыми ресурсами, – слабая корреляция между инвестициями и процессом формирования человеческого капитала. Эмпирические данные свидетельствуют о явном недостатке капиталовложений в сферу образования и здравоохранения [10].

 Особое значение для экономического развития государств, богатых минерально-сырьевыми ресурсами, имеет управление обменными курсами, его роль трудно переоценить. Как отмечалось, реальный обменный курс служит важной детерминантой «голландской болезни». Завышенный обменный курс – ключевой фактор снижения конкурентоспособности торгуемых секторов экономики.

 Эффективное управление природными богатствами в Индонезии и Ботсване в значительной степени было обусловлено довольно частой девальвацией национальной валюты и коррекцией реальных обменных курсов. В обеих странах девальвация проводилась с целью повышения конкурентоспособности производительного сектора экономики. Так, в 1978 г. Индонезия, снизила державшийся неизменным с 1971 г. обменный курс своей валюты с 415 до 625 рупий за один доллар США. Причем девальвация произошла в период, когда у страны положительное сальдо торгового баланса достигало 7,4 млрд долл., а валютные резервы – 2,2 млрд (максимальный уровень в истории страны) [11]. Иными словами, девальвация была вызвана не экономическими трудностями и дефицитом платежного баланса, а экономической стратегией, направленной на повышение национальной конкурентоспособности.

 Ботсвана, так же как и Индонезия, неоднократно проводила девальвацию в целях повышения конкурентоспособности своей экономики. В 1982–1991 гг. курс национальной валюты понижался пять раз: в 1982 г. – на 10%, в 1984 г. – на 5%, в 1985 г. – на 15%, в 1990 г. – на 5% и в 1991 г. еще на 5% [12].

 Иным образом действовали правительства Мексики и Нигерии. В периоды сырьевых бумов национальная валюта здесь постоянно ревальвировалась, что негативно сказывалось на конкурентоспособности экономики. В Мексике, например, только за 1974–1976 гг. государственный долг вырос в два раза – с 11 до 21 млрд долл., платежный баланс сводился со значительным дефицитом [13]. То же самое происходило и в Нигерии, где обменный курс национальной валюты в последние 10–15 лет был значительно завышен вследствие стремления государства сократить дефицит платежного баланса.

 Почему одни сырьевые страны проводят эффективную экономическую политику, а другие – нет? В последнее время этот вопрос привлекает пристальное внимание экспертов. Все большее их число приходит к выводу, что ответ на этот вопрос связан с особенностями политической и институциональной системы таких стран. Особое значение придается рентным интересам различных групп, оказывающим влияние на экономическую политику в целом.

 Отмеченные характеристики важны при проведении различий между странами, эффективно управляющими природными ресурсами, и теми, которым это не удалось. К примеру, Ботсвана и Норвегия взяли на вооружение такую политику, которая требует генерирования определенной части доходов за счет налогообложения секторов, не связанных с добычей и переработкой минерально-сырьевых ресурсов [14]. В то же время Нигерия, Замбия, Венесуэла, Эквадор и Мексика, напротив, сосредоточились на сырьевых доходах, их трансферте заинтересованным социальным группам, включая работников государственного сектора экономики. При этом мало внимания уделялось эффективному сбору налогов и совершенствованию системы налогового администрирования в альтернативных секторах экономики.

 В названных странах экономическая политика из инструмента экономического развития превратилась в инструмент поддержки влиятельных групп. В результате инвестиционные проекты используются как политические рычаги для «того, чтобы завести новых друзей и получить благодарность от старых» [15].

 Этими же причинами можно объяснить нежелание государства в богатых сырьем странах девальвировать свою национальную валюту. Завышенный обменный курс становится дополнительным налогом на экспортный сектор хозяйства. В нем заинтересованы и те группы населения, которые ориентированы на доступный импорт. Таким образом, завышение обменных курсов, сокращение экспорта и «поглощение» сырьевых доходов во многих богатых ресурсами странах наряду с экономическим феноменом представляют собой и отчетливый политический феномен [16].

 Многие аспекты развития экономики РФ свидетельствуют о недостаточных сдвигах в качественных параметрах экономического роста. Нам по-прежнему угрожает энерго-сырьевой крен в специализации хозяйства и превращение России в глобального поставщика энергии, сырья, финансового капитала (вывоз капитала) и высококвалифицированных специалистов (человеческого капитала), не нашедших своего применения на Родине. Достаточно сказать, что доля энерго-сырьевых ресурсов в экспорте страны достигает 65–70%, а громадные финансовые ресурсы, накопленные государством (всего св. 700 млрд долл. – третье место в мире), не находят своего продуктивного применения на территории России.

 В условиях глобализации экономики эффективность инвестиций в странах с формирующимися рыночными системами часто связывается с темпами и масштабами финансовой либерализации этих стран. Однако применительно к России этот вопрос перерастает в требования энергетической и, в более широком смысле, ресурсной либерализации. С одной стороны, развитые страны обладают колоссальным технологическим потенциалом, с другой стороны, Россия, особенно в условиях стремительного роста мировых цен – сопоставимым по значению ресурсным потенциалом.

 Казалось бы, что в условиях глобализации эти потенциалы должны эквивалентным образом обмениваться. Однако на практике этого не происходит. Развитые в технологическом плане страны с большой неохотой идут на экспорт передовых технологий, по крайней мере, в Россию. До последнего времени практически все иностранные инвестиции приходили в страну не в виде прямых, технологически насыщенных инвестиций, а в форме займов и кредитов (до 80–85%).

 В то же время развитые страны стараются получить доступ к российским ресурсам, скептически относясь к мерам России по обеспечению своего ресурсного суверенитета, затрудняя одновременно доступ российским компаниям и суверенным инвестиционным фондам из развивающихся стран к собственным наукоемким активам.

 Глобализация многими на Западе понимается, как дерегулирование условий торговли, в том числе природными ресурсами, а также изъятие определенной части суверенитета у национального государства и общества.

 В этих условиях в последнее время в мире стало получать все большее распространение концепция «ресурсного национализма», подразумевающая под собой усиление контроля над природными ресурсами со стороны общества и государства [17]. Ресурсный национализм проявляется в форме более жесткого контроля за участием иностранных компаний в разработке природных ресурсов, увеличении роли государственной собственности в этой сфере, и даже экспроприации и национализации шахт и скважин в случае, если разработка ресурсов не укладывается в оговоренные сроки (т.н. принцип «Use it or loose it») [18].

 Эта тенденция имеет глобальный характер, охватывает как развивающиеся, так и развитые страны, и связана с резко возросшей ролью добывающих отраслей и природных ресурсов в экономическом развитии.

 Горнодобывающая промышленность, включая нефтегазовую, является ведущей отраслью глобальной экономики. По данным британской газеты Financial Times, этот сектор занимал 1-е место в мире по капитализации крупнейших компаний, в том числе сама добывающая (без нефти и газа) – 5-е место среди глобальных отраслей вслед за банковским сектором, нефтегазовой промышленностью, фармацевтической и компьютерной отраслями промышленности (см. таблицу).

 Для сравнения в 2004 г. нефтегазовая промышленность по этому показателю уступала не только банковскому сектору, но и фармацевтике, телекоммуникациям, а добывающая промышленность занимала вообще лишь 24-е место среди глобальных секторов мировой экономики. Ведущие компании этого сектора за прошедший период значительно укрепили свои позиции на глобальных рынках. Так, бразильская корпорация Vale в списке 500 крупнейших компаний мира передвинулась с 155-го места в 2005 г. на 23-е – в 2012 г., компания Rio Tinto – с 117-го на 31-е, а BHP Billiton – c 41-го на 6-е. Нефтяные же компании, как известно, возглавляют список глобальных корпораций.

 Последними примерами ресурсного национализма является введение в Австралии 30%-го налога на уголь и железную руду, в Канаде – повышение налогов на добычу важнейших полезных ископаемых, в Китае – дополнительные налоги на доходы от добычи каменного угля, в Бразилии – налоги на отгрузку железной руды и повышение роялти на добычу других ресурсов, в Индии – налог на сверхдоходы экспортеров полезных ископаемых.

 О повышении налогов объявила Перу, ведущий мировой производитель меди, серебра и олова. Активно присоединяются к ресурсному национализму и страны Африки. Здесь возрастает стремление к повышению налогов, пересмотру условий ранее заключенных соглашений, более активному участию государственных компаний по мере того, как Африка становится все более важным объектом для глобальной добывающей промышленности. Нигерия, Ливия, Алжир выдвинули новые условия нефтедобывающим компаниям. Некоторые богатые ресурсами страны, такие как Демократическая республика Конго и Южная Африка пересматривают условия лицензионных соглашений. Ботсвана требует от корпорации De Beers переноса в страну производств с более высокой добавленной стоимостью для стимулирования экономического роста страны. В декабре 2011 г. Замбия повысила в два раза размер роялти на добычу полезных ископаемых [19].

 В Индонезии государство также активно устанавливает контроль над природными ресурсами. Новый закон, принятый в 2012 г. в рамках «ресурсного национализма», обязывает иностранные компании в течение десяти лет продать 51% акций индонезийским компаниям. «Мы хотим, чтобы доходы от природных ресурсов страны доставались всем индонезийцам», заявил Министр энергетики и минеральных ресурсов страны Тамрин Шиит [20].

 Индонезия, крупнейшая экономика Юго-Восточной Азии, как известно, обладает одними из богатейших в мире месторождениями полезных ископаемых, включая нефть, олово, никель, медь и золото. Политическая и экономическая стабильность прошедшего десятилетия позволила Индонезии требовать большего участия страны в распределении богатств природных ресурсов. В 2011 г. иностранцы вложили в экономику страны около 20 млрд долл. прямых инвестиций. Из них почти 4 млрд долл. – в добывающую промышленность, что во многом обеспечило рост экономики на уровне 6,5%. К 2014 г. Индонезия собирается вообще запретить экспорт природных ресурсов, передачу земельных участков иностранцам и стимулировать перерабатывающие отрасли промышленности.

 Даже в Чили, которая считалась долгое время оплотом либеральных экономических реформ, проявляются признаки «ресурсного национализма». Так, государственная компания Codelco собирается выкупить 49% акций одной из крупнейших в мире медьсодержащих месторождений, являющейся жемчужиной в короне добывающей корпорации Anglo-American, которая уже вложила в него миллиарды долларов [21]. Недавно Аргентина национализировала нефтяную компанию YPF, принадлежавшую испанской Repsol, под тем предлогом, что испанцы недостаточно вкладывают средств в развитие нефтяного сектора страны.

 В Китае вся добывающая промышленность принадлежит государству; в Индии цены на основной продукт горнодобывающих компаний, включая каменный уголь, регулируются государством; в Бразилии 80% рынка добычи полезных ископаемых контролируется полугосударственной транснациональной корпорацией Vale.

 Характерно, что в ответ на эти меры добывающие компании стараются улучшить свой имидж перед государством и демонстрируют готовность активно участвовать в экономическом развитии посредством вложения средств в строительство объектов инфраструктуры, энергетических объектов, участия в социальных и коммунальных проектах, создании новых рабочих мест и повышении квалификации рабочей силы, долгосрочном участии в проектах, имеющих важнейшее значение для экономического роста. Более того, частные компании стараются демонстрировать, что здоровье, безопасность и охрана окружающей среды относятся к их высшим приоритетам.

 Эта тенденция затронула не только развивающиеся страны, но также и вполне развитые страны.

 Например, в Японии право деятельности в добывающих отраслях, включая инвестиции в их развитие, предоставляются только резидентам; причем это относится как к физическим, так и к юридическим лицам. В Австралии для новых инвестиционных проектов в области добывающей промышленности или переработки сырья с инвестициями на сумму в десять и более миллионов австралийских долларов установлена проверка на соответствие национальным интересам. В Швейцарии разрешение на строительство АЭС, а также концессии на использование гидроэнергии, строительство и эксплуатацию трубопроводов предоставляется только швейцарским гражданам.

 В Италии право на разведку и разработку месторождений в нефтяном и газовом секторах предоставляется национальным операторам, а также операторам из стран ЕС. Другие страны могут получать такое же право, но на условиях взаимности. В этих условиях и со стороны России ресурсный суверенитет не должен быть пассивным, как это имеет место в настоящее время. Он должен стать активным, направленным на повышение темпов и качество экономического роста, эффективности экономики. Причем эффективности не отдельных отраслей (например, ТЭКа), а всей экономики, за счет интенсивного импорта новейших технологий.

 Для этого необходимо договариваться со странами-импортерами энергоресурсов о покупке российскими, в том числе государственными компаниями зарубежных высокотехнологичных активов. Прямые иностранные инвестиции необходимо привлекать в высокотехнологичные отрасли не для заполнения внутреннего рынка готовой продукцией, а с ориентацией на экспортные рынки, поскольку именно такая продукция отличается высокой добавленной стоимостью и высокотехнологичным наполнением.

 Такой ресурсный суверенитет в условиях глобализации должен обеспечивать решение двуединой задачи: в отношениях с высокотехнологичными странами – «нефть в обмен на технологии» (импорт высоких технологий через покупку соответствующих активов и привлечение прямых инвестиций); с развивающимися странами-импортерами ресурсов – «нефть в обмен на рынки сбыта» той продукции, которая будет произведена с помощью высоких технологий.

 Таким образом, если основным источником инвестиций для первичной индустриализации России в 1930-е годы служило сельское хозяйство, то теперь таким источником «новой» индустриализации должны стать природные ресурсы.


 

 ЛИТЕРАТУРА:

1. Statistical Yearbook. Fifty third issue, October 2009, New York 2009.

2. A. Gelb «Oil Windfalls: Blessing or Curse?» Oxford University Press: Oxford UK, 1988; R. Auty Resources based Industrialization: «Sowing the oil in eight developing countries.» Clarendon press: Oxford UK.; J. Sachs and A. Warner «Natural Resources Aboundance and Economic Growth», NBER Working Paper No 5398, 1995.

3. M. Ross «How Can Mineral Rich States Reduce Inequality?» in H. Macartan (ed). «Escaping the Resource Course», New York, Columbia University Press, 2003.

4. M. Ross «How Can Mineral Rich States Reduce Inequality?» in H. Macartan (ed). «Escaping the Resource Course», New York, Columbia University Press, 2008.

5. A. Iimi «Did Botswana Escape from the Resource Curse?» IMF Working Paper, WP/06/2006.

6. См.: Lange G.-M. and Wright M. Substantial Development in Mineral Economies: the Example of Botswana /University of Pretoria Discussion Paper. 2002.

7. См.: Wright M. Some Problems with Measuring Total Productivity: the Case of Botswana //The Research Bulletin of the Bank of Botswana. Vol. 17. 1999. № 2.

8. См.: Lange G.-M. and Wright M. Op. Cit.

9. См.: Nigeria: Federal Public Expenditures Review. World Bank. Wash. D.C., 2003.

10. См.: Gylfason T. Op.Cit.

11. См.: Usui N. Op. Cit.

12. См.: Asfaha S. Economic Policy in Mineral-Rich Countries. U.N. Research Institute for Social development, April 2008.

13. См.: Usui N. Op. Cit.

14. См.: Asfaha S. National Revenue Funds: their Efficacy for Fiscal Stability and Intergenerational Equity. International Institute for Sustainable Development, Winnipeg, 2007.

15. Deaton A and Miller R. International Commodity Prices, Macroeconomic Performance and Politics in Sub-Saharan Africa //Princeton Studies In International Finance. 1995. № 79.

16. См.: Robinson J., Ragnar T. and Thierry V. Political Foundations of the Resource Course //Journal of development economics. 2006. №79.

17. 2012: the year of resource nationalism? Financial Times. January 18, 2012.

18. Resource Nationalism: The new global rent. Canadian Mining Journal, December 2010.

19. «Resource Nationalism» returns to commodities. Financial Times, June 14, 2011.

20. Indonesian «resource nationalism» irks foreign investors. AFP News, March 22, 2012.

21. Miners encounter the hard rock of resource nationalism. The Telegraph, 20 November 2011.

Ключевые слова: страны, экономики, ресурсов, рост, развития, ресурсами

Журнал "Горная Промышленность" №1 (113) 2014, стр.6